…Люди, живущие на холодной земле,

                                                                                        должны греться теплом  человеческой доброты…

 

…Вологда – минус пять, Котлас – минус десять, Инта – минус двадцать пять, Лабытнанги – минус тридцать три. Приехали.

«Для начала апреля даже жарко», - с характерным акцентом подбадривает нас водитель Магомет, помогая запихивать лыжи и огромные рюкзаки в УАЗик. Урча двигателем, машина подкатывает к берегу и съезжает на лед Оби. Сейчас лед прочный, и дорога из Лабытнанги в Салехард занимает не более получаса. Уже в конце мая, когда начнется ледоход, столица Ямало-Ненецкого автономного округа будет на месяц отрезана от Земли, как здесь называют остальную Россию.

Несемся по ярко освещенной трассе, мимо огромного мамонта, мимо освещенного полярным сиянием обелиска «Салехард – город на полярном круге». На окраине этого легендарного города, среди деревянных построек, помнящих времена, когда Салехард назывался Обдорск, находим «Дом оленевода». Оленеводы мы еще никакие, поэтому цена ночлега возрастает с 200 до 700 рублей. Начинаю испытывать дискриминацию русского населения коренными и малочисленными народами…

День уходит на сборы, а следующим утром стартуем прямо от «Дома оленевода» - до реки Полуй метров двести, а там по накатанной «Буранами» трассе в поселок Зеленый Яр еще километров шестьдесят. Идти легко, хотя мороз не дает подолгу отдыхать. Волокушу с продуктами тащим по очереди. Постепенно в снежной дымке за спиной исчезает Салехард, левый берег Полуя становится выше, сквозь тоненькие лиственницы просвечивают кусочки синевы. Вся жизнь здесь привязана к рекам. Дорог нет вовсе, авиатранспорт баснословно дорог, и жители затерянных в тайге или тундре поселков добираются до города летом на моторках, зимой – на снегоходах.

Нам остается последний переход до ночлега (с утра прошли 28 километров), когда издалека доносится неровный гул мотора. Мы останавливаемся, глядя на приближающуюся черную точку. «Буран» с прицепленной к нему грузовой нартой подъезжает к нам, сбавляя скорость. За рулем - грузный пожилой мужчина, на нарте – женщина его возраста, вся укутанная в меха. Разговорились. Архип, узнав, что мы направляемся в Зеленый Яр, предлагает подвезти нас.

 «У нас праздник сегодня, Вороний День. Как ворона прилетает – с ней весна идет. Сейчас быстро поедем, может, успеем…»

Снегоход летит по реке, выбрасывая из-под гусениц снопы снега. Я лежу на груде наших вещей, стараясь сделать все возможное, чтобы рюкзаки или волокуша не скатились в сугроб. Все мысли крутятся вокруг вороны, которая в этой промороженной стране стала перелетной птицей. Трясет немилосердно – дорога в огромных колдобинах. Как объяснил Архип, подобный рельеф на «трассе» образуется, когда по ней часто возят 200-киллограмовые бочки с бензином.

Зеленый Яр, крошечный хантыйский поселок, словно остров, возвышается над окрестной тайгой. На крыльце Архипа встречают женщины, в ярких платьях и расшитых бисером шубах. Проходим в дом. Хозяева угощают строганиной, морошковым вареньем. Пьем чай, постепенно знакомясь с многочисленными друзьями и родственниками Архипа. Сегодня праздник, поэтому в доме много гостей – люди приходят, пьют чай и уходят, приходят другие, и создается впечатление, что в маленьком поселке живет половина населения Ямало-Ненецкого округа. Впрочем, многие действительно приехали издалека – оленеводы из окрестных стойбищ, родные и друзья из соседнего поселка Пельвож.

Жители Зеленого Яра – в основном ханты. Летом они живут в чумах по берегам рек и ловят рыбу, зимой делают нарты, чинят сети и лодки. Рыба – основной продукт питания и единица обмена с оленеводами-ненцами, которые поставляют рыбакам-ханты оленьи мясо и шкуры.

К вечеру весть о нашем прибытии разносится по поселку, у дома Архипа собирается разгоряченная праздником молодежь. Крепкие румяные парни - в куртках-малицах и расшитых тесьмой высоких сапогах-ваях, на богато украшенном медными амулетами поясе у каждого – нож с рукоятью из бивня мамонта, и непременный атрибут мужчины-ханта – клык медведя. Ощущение такое, что сейчас ребята предложат нам идти на охоту за шерстистым носорогом, или, по крайней мере, похищать огонь у соседнего племени. Но они уже крепко выпили, и зовут на дискотеку.

Местный клуб размерами и формой напоминает нашу баню, и для меня остается загадкой, как он вмещает такое количество людей. Внутрь не заходим, не желая провоцировать горячих северных парней.

Праздник закончился. Остались в памяти гонки на оленьих упряжках и снегоходах, лазанье по столбам, борьба… Завтра счастливые победители увезут в свои стойбища дорогие призы – кто-то новенький «Буран», кто-то бензопилу или лодочный мотор. Уже глубокой ночью ложимся спать на полу в доме Архипа, среди других гостей, пьяных и трезвых. Тело приятно ноет после трудного дня, мятными волнами подкатывает сон, и блаженное состояние нарушает лишь одна мысль – ворона сегодня так и не прилетела…

Утром завтракаем той же строганиной с чаем. Архип приглашает приехать летом, половить рыбу. Девушки обещают сшить к нашему приезду мужскую и женскую одежду для музея. Провожать выходит половина поселка. Мы пожимаем руки новым друзьям, встаем на лыжи, и спустя несколько минут оказываемся абсолютно одни на ослепительно-белом снегу Полуя.

Идем вверх по реке, где, по словам Архипа, расположено стойбище оленеводов – цель нашего путешествия. Через восемь километров поворачиваем на север и начинаем подниматься на высокий берег. Максим тащит волокушу, я вырываюсь вперед и вскоре вижу в просветах между деревьями три чума. Сердце замирает от волнения – как встретят нас хозяева? Станем мы друзьями или будем вынуждены идти дальше, на поиски других стойбищ?

Останавливаемся недалеко от первого чума. Лают собаки, олени поднимают головы и смотрят на нас огромными глазами. Из чума выходит светловолосый мужчина лет сорока. Знакомимся. Анатолий помогает снять рюкзаки и кладет их на нарту – чтобы не «пометили» собаки. «В чум проходите, чай попьем.» - приглашает он нас. Глаза долго привыкают к полумраку после залитой солнцем тундры, в чуме жарко, пахнет дымом и вареным мясом. Хозяйка подает чай, приятное тепло разливается по телу. В чуме еще двое гостей – молодой парень с женой. Парня зовут Архип, он всем своим видом показывает, что мы в тундре – никто, ничего не знаем и не умеем. Разговор не клеится. Архип, с вызовом глядя мне в глаза, говорит хозяйке: «Чай они у себя в Москве попьют. Подай лучше крови и сырого мяса!» Я спокойно беру миску с кровью и пью густую солоноватую жидкость с резким запахом, темно-бардового цвета. Максим следует моему примеру. Архип улыбается, словно признав в нас старых друзей. Невидимый барьер рушится, хозяева начинают непринужденно болтать, смеяться. Архип вспоминает службу в армии, Россию, мы рассказываем о цели путешествия. Наконец, остается последний вопрос: «Анатолий, можно нам пожить у вас дня два?» – просто спрашиваю я, отправляя в рот кусок сырой оленины, смоченной кровью. «Конечно, можно! – так же просто отвечает хозяин, - я уезжаю на несколько дней, но вы сможете жить у Гаврилы, в крайнем чуме».

Поднимаем отяжелевшие от обильной трапезы тела и идем к Гавриле. Его чум самый большой, метров восемь в диаметре. Хозяева уже ждут нас – на столе вареное мясо, мороженые ягоды, рыба.  За чаем знакомимся с семьей Гаврилы. Сам хозяин – хант, крепкий мужчина лет пятидесяти, с добрыми грустными глазами. Его жена Маша – ненка, веселая, эмоциональная женщина. Старшему сыну Сергею - 16 лет, два года назад он бросил школу и вернулся в тундру помогать отцу.  Младшая дочь, 18-ти летняя Оля, напротив, мечтает уехать учиться в город, но Гаврила пока не отпускает – Маше нужна помощница.

После чая мы спрашиваем у Гаврилы: чем помочь по хозяйству? Хозяин оглядывает нас с ног до головы, грустно вздыхает и говорит: «Ну, поезжайте с Сергеем, дров нарубите…»

Вечереет. Солнце медленно катится по фиолетовому небосклону, задевая пылающим краем верхушки лиственниц. Сергей поправляет неизменные черные очки, резким движением запускает двигатель, и мы несемся сквозь ставший густым ледяной воздух. В километре от стойбища валим старую ель. Каждое движение Сергея, кажется, отточено многовековым опытом предков. Мы с Максимом, проваливаясь по пояс в сугробы, помогаем привязывать к нарте бревна. Несмотря на большой опыт жизни среди представителей традиционных культур Внутренней Азии, я вновь становлюсь младенцем, который пришел в этот мир учиться самым простым вещам. И это помогает. Помогает принять иную, древнюю форму жизни, почувствовать ее пульс, ее дыхание, очистить сердце и разум от шлаков западной цивилизации – чтобы заново родиться человеком. «Подлинным человеком», как говорят на Севере…

 

Дни проходят за днями. Чум Гаврилы стал для нас родным домом, и сердце приятно волнуется, когда из-за поворота показываются три островерхих чума, над которыми поднимается дымок. У мужчины в стойбище всегда много работы, особенно весной, ведь скоро должно начаться каслание - переход на северные пастбища, к Карскому морю.

Гаврила придирчиво осматривает старые нарты. У одной треснул полоз, у другой надо заменить ножки, которые истончились за много лет. Он усаживается за чумом, и неторопливо вырезает деревянные заготовки. Я сажусь рядом, смотрю, расспрашиваю. Гаврила показывает, как пользоваться дрелью, конструкция которой не изменилась с каменного века – деревянная ручка с вбитым в нее резаком приводится в движение с помощью лука и кожаного ремня. Несколько движений, похожих на те, которыми первобытные люди добывали огонь – и готово аккуратное отверстие в полозе нарты. Гаврила, не отвлекаясь от работы, рассказывает истории, легенды, предания. «Почему нельзя делать жерди чума из лиственницы? Бродит по земле Сатана невидимый, прячется в стволах ихних. Илья-пророк едет по небу, молниями Сатану бьет. Возьмешь листвянку на жердь – молния в чум и ударит. А на полозья нарт лиственница хорошо идет – только брать надо сторону южную, плотную. А сердцевину, где Сатана прячется, никогда не бери».

За каждым чумом, метрах в десяти, стоит священная нарта. Там хранятся древние, священные реликвии рода. Женщине запрещено пересекать невидимую черту, проходящую от очага до священной нарты, поэтому она никогда не обходит чум по кругу. Если ребенок дотронется до священной нарты – ручки его опухнут, и надо будет приложить несколько монеток, а потом бросить их духам, чтобы опухоль спала…

Жизнь хантов и ненцев пронизана древними верованиями, смешавшимися несколько столетий назад с православием.

Напротив входа в чуме находится настоящий алтарь, с десятком икон и огромным ярким полотном с вышитыми тремя крестами. А на женской половине, у входа, «живут» хранители дома – две засаленные, потертые тряпичные куклы с навешанными на них многочисленными амулетами. Это – женские обереги. Одна принадлежит Маше, другая – ее дочери, Оле, которая пока живет в чуме отца.

Наработавшись за день, мы без сил падаем на мягкие оленьи шкуры, заботливо постеленные хозяйкой. На низком столе – неизменное сырое мясо, рыба и чай. Сергей, с нетерпением дождавшись темноты, выбегает наружу и заводит небольшой генератор. В чуме загораются лампочки, наполняя древнее жилище теплым желтоватым светом. В печи потрескивают дрова, мы пьем чай и смотрим DVD-фильмы на маленьком телевизоре. Каждый фильм – это событие, все искренне переживают за героев, особенно Маша. «Ах, бедный, бедный! – вздыхает она по поводу Голлума из «Властелина Колец», - как же он там совсем голый, замерзнет ведь!» Мы смеемся, объясняем непонятные места и события фильмов, а за тоненькой покрышкой чума бушует пурга, накидывая еще одно снежное покрывало на этот затерянный мир…

 

«Кя-кя-кя!» - ласково произнося эти звуки, я осторожно подкрадываюсь к стаду оленей, держа аркан-тензей наготове. На мне малица, на поясе нож, медвежий клык болтается на ремне. «Пожалуй, меня сейчас и родная мама не узнала бы…» - вертится в голове. Неожиданно олени, словно услышав меня, насторожились и стали отходить. Только один почему-то замешкался и даже не торопился вставать. «Ну, вот тебя-то я и поймаю!» - мелькает радостная мысль, вслед за которой воздух рассекает брошенный тензей. Ура! Петля попала прямо на рога оленя, и я, натянув аркан, издаю радостный клич победителя. Однако вдруг замечаю, что мужики просто валятся на землю от хохота. «Ну, Костя, молодец, какого красавца поймал!» - гогочет Анатолий. «Жаль, мы этому оленю только что ноги связали, а то бы ты еще не тот класс показал!» - вторит ему Виктор, наш сосед. Отсмеявшись, оленеводы помогают снять тензей с рогов оленя. «Ничего, бывает! - утешает меня Анатолий, - тензеем на рога попал – и то молодец!»

Для меня осталось загадкой, как наши друзья выбирали в стаде определенного оленя – для меня все были одинаковыми, ну разве что с рогами или без. А оленеводы, войдя в стадо, из 200-300 оленей быстро выбирали нужного – на мясо или в подарок, и потом ловили именно его.

«Сейчас, зимой, стада маленькие, - отвечает Анатолий на мой вопрос, - вот летом пасешь две-три тысячи голов, и то считать их не надо – сразу видишь, отбился кто, или все олени на месте…»

 

…Пурга началась неожиданно – с запада натянуло низкие облака, потеплело, повалил снег. Ветер поднялся позже, на следующий день после того, как Гаврила и Сергей уехали в город…

Осторожно приподняв входную шкуру, выглядываю наружу. В двух шагах уже ничего не видно – белая мгла.  Скрипят жерди, словно корабельные снасти, ветер ревет,  как парусами хлопая покрышками чума. Маша не находит себе места – Гаврила с Сергеем обещали вернуться вчера, прошли еще сутки, а их все нет и нет. Как назло, сломался спутниковый телефон – от холода переломились провода микрофона. Дождавшись вечера, когда пурга немного утихла, мы с Максимом встаем на лыжи и с мобильным телефоном бежим за десять километров от стойбища – там есть место, где можно позвонить. Приходится протаптывать лыжню в глубоком снегу, ветер встречный – дорога  в одну сторону занимает больше двух часов. Пряча лицо в воротник куртки, я вспоминаю, как мы с Сергеем первый раз поехали звонить. Он завел «Буран», мы уселись на нарту, и понеслись. Ездить с Сергеем - особое удовольствие. Сколько раз, почти выпав из нарты, я хотел крикнуть ему: «Не дрова везешь!» Впрочем, дрова он возил гораздо осторожнее. И вот через полчаса гонки по лесотундре мы вылетаем на высокое плато. Сергей глушит двигатель, берет телефон и молча начинает взбираться на одинокую лиственницу. «Крутая здесь мобильная связь! – думаю я, - сначала трясешься  на нарте, полуживой и обмороженный вываливаешься из нее на какой-то горе, а потом еще лезешь на дерево, чтобы дозвониться…» Правда, оказалось, что Сергей поднимался на дерево просто так, для разминки – телефон работал и внизу…

…Вот и знакомое плато. Встав спиной к ветру, пытаемся выйти на связь. Телефон замерзает на глазах, цифры на экране появляются с задержкой в несколько секунд. Ура! На другом конце провода – знакомые голос. Сломался «Буран»… В Лабытнанги… Через день… Не волнуйтесь… Ветер уносит окончания фраз, связь обрывается. Скрюченными пальцами пробуем набрать еще один номер – в Москве тоже волнуются, что мы не выходим на связь уже несколько дней. Дозвонились. Максим рассказывает о поломке спутникового телефона, и вдруг лицо его меняется, он удивленно смотрит на меня и говорит: «Ты знаешь, они предложили мне обратиться в сервисную службу…» Мы с хохотом падаем в сугроб. Плевать на пургу, на холод, на то, что уже темнеет и засветло мы вряд ли доберемся до дома. Мы смеемся. Мы сейчас разговаривали с другим измерением – там есть магазины, транспорт, сервисные службы. Там не надо бежать на лыжах десять километров, чтобы просто позвонить по телефону. Но как этот мир стал далек от нас! А ведь мы звонили своим друзьям, людям, которые помогли организовать эту экспедицию, знали, где мы находимся. Наверное, действительно трудно представить эту тропу во времени, где одной ногой стоишь в каменном веке, другой –в XXI…

Утром пурга метет с новой силой. Мы заняты ремонтом спутникового телефона. Наши инструменты: нож с костяной рукоятью, пара дробинок вместо припоя, флюс - смола лиственницы, паяльник – старый гвоздь, раскаленный на огне…

Через полчаса в Москве слышат голос Максима: «У нас все в порядке…»

 

Мужчина, по обычаю оленеводов, не должен долго находиться в чуме. Чум – это женская территория, собирают и разбирают его также женщины. Выбираюсь наружу, плотно прижав край покрышки бревном – ветер все еще сильный. За чумом лежит маленькая нарта, детская игрушка. У нее сломан полоз и несколько ножек. Замерзшими пальцами разматываю мешок с инструментами Гаврилы и принимаюсь за работу. Все делаю одним ножом, только отверстия сверлю доисторической дрелью. Становится жарко, я не замечаю пурги, не замечаю, как летит время. Наконец, полоз готов. Иду за Максимом – он выносит чайник с кипятком, мы распариваем дерево и аккуратно сгибаем. Теперь несколько кожаных ремней, узлы – и нарта готова. Утираю пот со лба. Нарту отдаю соседским ребятам, Егору и Коле. Они с восторгом начинают играть в каслание, катая друг друга и выкрикивая такое знакомое «кя-кя-кя!».

Вечером возвращаются Гаврила с Сергеем. Маша ничем не выдает своего волнения, напротив старается скрыть чувства за бытовыми мелочами – подать чай, сварить мясо. Но я вижу, как она счастлива – муж и сын вернулись живыми, привезли необходимые продукты, лекарства, бензин. Гаврила с Сергеем также ведут себя, словно съездили на полчаса в ближний лес за дровами, а не пережили страшную пургу, зарывшись в снег возле застывшего «Бурана». «Настоящие индейцы!» - вертится в голове сравнение, когда я смотрю, с каким достоинством, как спокойно эти люди обсуждают прошедшие события, как умеют сдерживать на людях свои чувства. «Кто сделал маленькую нарточку?» - спрашивает Гаврила, когда мы, отвалившись на шкуры, пьем обжигающий чай. Маша улыбается и глазами показывает на меня. Гаврила удивленно цокает языком: «Многие приезжают к нам, живут и уезжают. Ты -  первый человек, который что-то сделал для нас. Я думал нарточку эту выбросить, а теперь возьму с собой, на Север. Скажу – русский друг подарил!»

Так мы сделали еще один шаг по тропе, ведущей в другую эпоху. С этого дня Гаврила стал учить нас тонкостям жизни в тундре…

Если вы думаете, что найти зимой в тундре снег не составляет труда, то глубоко заблуждаетесь. Снег бывает очень разным. У северных народов до двадцати названий снега. Я думаю об этом, копая глубокую яму в сугробе. Там, возле самой земли, снег превращается в фирн, россыпь крупных ледяных кристаллов. Только такой снег годится для получения воды. Об этом нам рассказала Оля, сестра Сергея. Она стоит рядом и держит мешок, куда мы с Максимом лопатами закидываем блестящие на солнце кристаллы. Наконец, мешок полон. Оля закидывает его на плечо и несет его в чум.

Оля нравится Максиму. Я вижу это по глазам, по его желанию помочь ей. Как-то за чаем завожу разговор о том, как местные парни ухаживают за девушками. «Ну как? Приезжает он к ней, по хозяйству старается помочь, работу всякую делает…» - Маша рассказывает, а я замечают, как Оля с Максимом краснеют и делают вид, что занимаются своими делами – она вышивает женскую шубу, он собирает сломанный радиоприемник.

Весь следующий день Максим вырезает из цельного ствола дерева етку – доску для вышивания. «Вот, если хорошо получится, подарю тебе в музей!» - говорит он мне, поднимая глаза. «Я думал, ты делаешь ее в подарок Оле,» - честно отвечаю я, усаживаясь рядом. Максим вздыхает, говорит, что я читаю мысли и признается в своей любви к Оле. Я молчу. Я боюсь разрушить словами хрупкий мостик, протянутый между сердцами. Я очень горжусь своим спутником – он из тех, с кем можно без страха шагнуть и в огонь и в воду. Любовь такого человека к местной девушке может изменить судьбу ее народа. Но Оля… «Ты говорил с ней?» - спрашиваю я Максима. «Я еще вернусь сюда.» - отвечает он мне…

 

«Из тебя получится хороший оленевод!» - мечтательно говорит мне Гаврила. Мы увязываем вещи на нарту – скоро начнется каслание. Каждый поведет свой аргиш – караван из четырех-пяти нарт. Мужские нарты узкие, трехногие. Женские – широкие, на пяти-семи ногах. Огромными мягкими холмами возвышаются над ними тюки с поклажей. Все увязано в шкуры, сверху покрыто брезентом, затянуто ремнями из кожи. Через несколько дней на большие нарты уложат свернутый чум, и последний аргиш растворится в голубой дымке тундры. Выпадет снег, и никто не догадается, что здесь несколько месяцев жили люди…

Мы тоже собираемся в дорогу. Палатку, лопату для снега оставляем Гавриле – им эти вещи теперь нужнее, чем нам. Нам не предстоит многомесячный путь по тундре, переправа через Обь, утомительный подъем на склоны Полярного Урала.

Мы возвращаемся домой…

На прощание Гаврила молча одевает каждому из нас амулет – потертую медную пластинку с крестом. Он снял их с пояса своего прадеда, который хранится в священной нарте.

«Теперь вы – одни из нас. Мы будем ждать вашего возвращения…» - Гаврила обнимает нас на прощание, Маша утирает слезы. Сергей дергает стартер «Бурана» - он повезет нас до трассы.  Из чума выбегает Оля. Она протягивает Максиму маленькую куклу. Золотоволосая «Барби» наряжена в расшитую бисером шубку и меховые сапожки… Я не слышу, чем они говорят – двигатель «Бурана» ревет в морозном воздухе. Но я получил ответ на свой вопрос.

Сегодня Сергей ведет «Буран» осторожно, снижая скорость на поворотах. Да и мороз не позволяет гнать – минус тридцать, а то и ниже. Я лежу на нарте, закутавшись в шкуры, и думаю.

Думаю о том, что судьба еще раз дала мне шанс совершить путешествие во времени, сдвинув шкалу на последнюю отметку – «каменный век».

Думаю о людях, которые за эти недели стали мне родными.

Многие мои друзья и знакомые считают их отсталыми дикарями. Другие уверены, что все северные народы давно спились и находятся на грани вымирания. Третьи ждут сенсационных открытий и экзотических фотографий. А я понимаю, что люди Севера отличаются от нас лишь одним – тем, что они сумели сохранить свою древнюю культуру. Несправедливо обвинять в дикости людей, которые живут по заветам предков уже тысячи лет. Людей, которые так не похожи – и в то же время так похожи на нас…

 

                      Константин Куксин

 

                                                                                                                                                           

…Ветер бросал в лицо мокрый снег, холодными пальцами забирался под куртки, прижимал к рулю велосипеда. На высоте 4100 метров каждый шаг к перевалу давался с трудом, дыхание сбивалось, ноги проскальзывали в каше из снега и грязи. Но мы шли. Молча, лишь иногда проклиная очередные выходки погоды. Шаг - четыре вдоха-выдоха. Через семь километров трасса в очередной раз повернула, тучи разошлись, и открылся вид на долину, убегающую к синеющим на горизонте хребтам. Это был Китай…

Замерзший китайский солдат в ушанке с красной звездой мельком глянул на наши паспорта, и мы помчались вниз с перевала – непогода осталась за хребтом, солнце весело играло в лужах, сверкая брызгами из-под колес велосипедов. Через пять километров серпантин закончился воротами китайской погранзаставы. Молодой улыбчивый офицер, говорящий по-английски с ужасным акцентом, вежливо объяснил мне, что дальнейшее продвижение по Китаю невозможно. Мол, Синьцзян – опасный район, сепаратисты-уйгуры бесчинствуют, и если вас не встретит представитель китайской турфирмы (читай - КГБ) на автобусе из Кашгара, лучше сразу поворачивайте назад. Мы начали отстаивать свои права, показывали китайскую визу, документы экспедиции, требовали представителей российского консульства – все было бесполезно. Китайцы только улыбались и показывали пальцами в сторону Киргизии. А когда начальник заставы предложил «помочь» - за 200 $ с человека вызвать автобус - мы прокляли Китай и китайскую бюрократию, остановили «КамАЗ», идущий в Бишкек, и утром следующего дня были в столице Кыргызстана.

Целью нашей экспедиции в Китай было изучение кочевников. По окраинам Поднебесной империи еще жили племена и народы, ведущие кочевой образ жизни, но наступление индустриального Китая на кочевой мир шло стремительными темпами, как и вытеснение коренных этносов ханьцами. Поэтому, чтобы увидеть традиционную кочевую культуру, предстояло забраться  в самые удаленные от цивилизации уголки Китая.

Средством передвижения, как и во время предыдущего путешествия в Центральную Азию, были выбраны горные велосипеды «Master», любезно предоставленные компанией НВ-sport. К чести производителей, неприхотливые мощные машины ни разу не подвели нас на протяжении всех 4000 километров маршрута.

Из Бишкека отправились в Алма-Ату, а оттуда – в Достык, надеясь пробраться в Синьцзян-Уйгурский район с другой стороны. Казахские таможенники вывернули нас наизнанку, отобрали все, что смогли, но, в конце концов, пропустили в Китай. А вот китайцы на этом пограничном посту встретили экспедицию с распростертыми объятьями, быстро уладили все формальности, и вечером 3 сентября мы уже мчались по шикарной трассе вдоль озера Эби-Нур в сторону города Урумчи.

 В Урумчи, столице Синьцзяна, мы не задержались, отправившись в знаменитый оазис Турфан. Наши велосипеды катились по пескам и камням Шелкового Пути, по следам древних караванов. Пустыня вокруг оазиса представляет собой весьма мрачное место – уходящая к горизонту серая щебнистая равнина, от поверхности которой поднимается раскаленный до 50 градусов воздух. Трудно даже представить, какие неимоверные тяготы испытывали путешественники, идущие по Шелковому Пути еще лет 100 назад, когда караван проходил 20-30 километров в день, а любая оплошность могла стоить жизни…

Преодолев за два дня 200 километров безжизненной пустыни, мы ощутили тот восторг, с которым караванщики встречали виноградную зелень Турфана. Первый признак приближения к оазису – появившиеся в пустыне сушилки для винограда, представляющие собой кирпичные строения с множеством отверстий. А сам город – это улицы, увитые виноградом, арыки с прохладной водой, тенистые дворики за высокими глиняными стенами…

Синьцзян – китайское название этой местности, в переводе означает «новая граница». Коренные жители называют свою страну Уйгуристан, а себя – уйгурами. Уйгуры – ближайшие родственники наших узбеков, с очень похожим языком и культурой. В XIV веке, когда хан Узбек принял ислам, часть некогда единого народа стала называть себя «люди Узбека», или узбеки. Остальные, решив, что негоже народу называться по имени хана, пусть даже великого, так и остались уйгурами. Попав под власть Китая, уйгуры не оставляли надежду создать независимое государство, за что китайцы прозвали их сепаратистами, ограничили посещение Синьцзяна иностранцами и устроили в районе тотальную слежку за всем некитайским населением.

Побродив по тенистым улочкам старого Турфана, мы устроились на ночлег в доме уйгура Махмуда. Надо заметить, что общаться с уйгурами было гораздо проще, чем с китайцами – во-первых, мы немного знали тюркские языки, к которым относится и уйгурский, а во-вторых, китайцы в отличие от уйгуров даже не пытались понять нас, увлеченные идеями великокитайского шовинизма. За вечерним чаем выяснилось, что в уйгурском языке к тому же огромное количество русских слов – «штаны», «галстук», «чайник», «велосипед», «вокзал», «поезд», «аэроплан», «самовар» - можно продолжать долго. Махмуд оказался замечательным музыкантом, и весь вечер они с Димой играли на дойрах и рубабах, распевая уйгурские и узбекские песни. Я тем временем переводил русские названия карты на китайский язык с помощью дочери хозяина – в уйгурских школах обязательно изучение «китайской грамоты». Наша 30-километровка покрылась сетью закорючек, которые потом не раз помогли в путешествии.

Утром Махмуд показал нам киязы – сеть подземных труб, по которым в город с далекого хребта Богдо-Ула поступает вода. Уникальное гидротехническое сооружение, общая длина которого составляет более 3000 километров, существует уже несколько тысяч лет и превращает Турфан, самое жаркое место Китая, в цветущий оазис.

Из Турфана мы отправились в сторону хребта Богдо-Ула, за которым лежала цель нашего путешествия в Китай – таинственная степная Джунгария. По дороге посетили развалины Гаочана, древнего города на Шелковом Пути. Ничего интересного - кучи оплывшей глины, облепленные туристами со всего света. Одним словом, Гаочан не идет ни в какое сравнение с «нашими» Хивой, Бухарой или Самаркандом. А вот пещерный буддийский монастырь неподалеку – совсем другое дело. Конечно, не тот, куда привозят туристов на шикарных автобусах, – китайцы так реставрируют древности, что на них больно смотреть. Настоящую Пещеру Тысячи Будд мы обнаружили совершенно случайно, спустившись в маленький оазис у подножия гор. Среди мертвой пустыни текла речка, зеленели тополя, виноград обвивал глиняные руины. А на другом, почти отвесном берегу, зияли черные дыры таинственных пещер, напоминающие норы каких-то огромных доисторических животных. Все пещеры оказались запертыми – скорее всего, для защиты от вандализма, поскольку старинные фрески в расположенном неподалеку монастыре были изуродованы или уничтожены во время восстаний мусульман. Но судьба, видимо, решила, что директор московского музея и старший научный сотрудник не представляют опасности для  священных изображений – я достал ключ от велосипедного замка, и он подошел к половине всех дверей! Радость омрачало лишь то, что китайцы с тем же успехом могут открыть замки наших велосипедов. Как говорится, Made in China...

Освещая свой путь налобным фонариком, мы одну за другой осматривали заброшенные кельи. Луч света выхватывал из темноты изображения Будд, ровными рядами уходящие в темную глубину пещер. Фрески были выцветшие, местами разрушенные, но душа замирала, когда из-под слоя пыли и времени на тебя смотрели мудрые глаза Просветленных…

Зарисовав наиболее интересные фрески, мы аккуратно закрыли все пещеры и отправились дальше. Путь наш лежал за хребет Богдо-Ула, в сторону китайского городка Мо Лы. В последнем мы попали под ужасный ливень, и почти сутки провели в палатке – это в одной из самых засушливых пустынь мира!

Оставив Мо Лы высыхать под жарким сентябрьским солнцем, мы двинулись в сторону пограничного поселка Улиастай, от которого нас отделяли 200 километров Джунгарской Гоби. Странно было ехать по трассе, петляющей между барханами, и при этом объезжать глубокие лужи.

Джунгария – один из редких районов Китая, где все еще мало дорог с покрытием. Продвижение по ней осложняло отсутствие подробной карты. Однажды мы сбились с пути и чуть было не умерли от жажды. Спас нас источник Наймин-Булак, который мы нашли по одинокому дереву среди голых скал. По обычаю, люди оставляют на священных местах какие-то приношения духам местности. У колодца мы обнаружили привязанные ленточки, монеты и …три больших сочных яблока! Извинившись перед духами, мы поменяли яблоки на горсть русской мелочи. Надо полагать, что покровители местности были не в обиде – через два часа они послали нам навстречу грузовик, водитель которого подарил арбуз, несколько яблок и бутылку с водой.

…Зубчатые стены кратера стремительно погружались во тьму. Я лежал без сил на все еще теплом песке и смотрел в небо. Иссиня-черный звездный полог опускался на бирюзу заката, обещая еще один жаркий безветренный день. Огромная звездная карта раскинулась над головой, и было так тихо, что, казалось, можно услышать легкий скрип земной оси. Из разлома кратера медленно выбирались загадочные существа – качнулись звездные Весы, выполз огромный Скорпион, за ним охотник-Стрелец и сияющий Козерог… Поднявшись на острый гребень, я увидел лишь точки звезд, тающие в дымке у горизонта, и на сотни километров – ни одного признака жилья. И это в стране с 1,5 миллиардным населением! То был совсем другой Китай, неизвестный туристам и бизнесменам. Еще один лоскуток накинутой на  планету кочевой кошмы…

Утром мы обнаружили вокруг палатки не звездных, а живых скорпионов, снующих туда-сюда по каким-то своим скорпионьим делам.  Дорога лежала к виднеющимся вдали отрогам Монгольского Алтая, хребту Алтан-Обо. Найдя по пути маленькую мутную речку, мы решили выяснить ее происхождение, и через несколько километров наткнулись на крошечный золотой прииск. Китайцы привозили кварцевую породу с окрестных гор, дробили ее чудовищным агрегатом, сделанным из вагонных колес, и вручную промывали водой из скважины. Скважина и была истоком речки.

На третьи сутки пути по пустыне мы обогнули с запада горы Алтан-Обо и к вечеру были на монгольской границе. Пограничный пост Улиастай, не обозначенный ни на одной карте, работал всего два месяца в году. Бетонное здание в стиле китайского соцреализма окружал десяток юрт, в которых располагались  гуанзы – придорожные харчевни. Мы оказались на памяти местных жителей первыми иностранцами, посетившими Улиастай, и сказать, что нас встретили хорошо – ничего не сказать. На ночь мы остановились в большой красивой юрте, у девушки-казашки Куляш, что само по себе было знаком доверия и уважения – Куляш никогда прежде не позволяла мужчинам ночевать в своей юрте.  Ближе к ночи в юрте собрались наши новые друзья – монгол Болд, ведущий частную торговлю с Россией и Поднебесной, китаец Шо Пин, сделавший состояние на скупке в Монголии и Казахстане металла, водители-дальнобойщики. Зарезали барана, подали кумыс и водку. После традиционных тостов о вечной дружбе наших народов Шо Пин спел по-китайски «Подмосковные вечера», гитара пошла по кругу, и праздник закончился только к утру.

А утром мы узнали, что выехать из Китая через Улиастай не можем. Как объяснил нам Болд, снова выступивший в роли переводчика, переход работает только для китайцев и монголов, а ближайший, открытый для русских, находится… в Эрен-Хото. Я в отчаянии сел на ступеньки таможенного терминала, обхватив голову руками – до Эрен-Хото, по самым скромным подсчетам, было не менее 3000 километров пустынь. Мы снова показали пограничникам наши визы, документы экспедиции, начальник поста даже звонил какому-то генералу в Урумчи – бесполезно. Китайская бюрократическая система еще раз выстроила на пути экспедиции Великую Стену…

Смирившись с этим, мы стали думать, как быстрее попасть с запада Китая на восток. Конечно, о движении на велосипедах теперь не было и речи – в Монголии через месяц началась бы самая настоящая зима, да и срок действия китайской визы подходил к концу. Решили добираться до Эрен-Хото автостопом, что казалось вполне реальным, учитывая опыт моего путешествия в Китай летом 2002 года. Тогда мы проехали на велосипедах от Байкала до Желтого моря 3700 километров, а обратно в Россию выбирались на попутном транспорте.

Но в первый день нам не везло – машин из Улиастая не было вовсе, погода испортилась, пошел снег с дождем. Проклиная границы, китайцев, непогоду и все прочее, мы медленно взбирались на хребет Алтан-Обо, откуда так весело скатились всего два дня назад. И вот, когда сил уже совсем не осталось, из-за поворота показался поселок, состоящий из кирпичных домиков и юрт. Люди развьючивали верблюдов, бегали дети, лаяли собаки. Мы подошли к первому встречному человеку, и жестами попросили разрешения погреться в его юрте. Спустя несколько минут мы уже сидели у очага, пили чай и закусывали бурсаками – обжаренными в бараньем жиру кусочками теста.

Поселок населяли казахи, откочевавшие в эти края еще в XIX веке. Что удивительно, они сохранили самобытность, не обезображенную влиянием «культурной революции». Нам довелось увидеть, как в поселок возвращаются пастухи с летних пастбищ-джайляу. Ревели верблюды, суетились женщины, помогая развьючивать усталых животных. На земле в беспорядке валялись ууки – шесты с крыши юрты, войлочные кошмы, украшенные орнаментом, решетки-кереге, образующие стены кочевого жилища. Дети катали большой красный шенорак – деревянное колесо, замыкающее купол юрты. За разгрузкой каравана наблюдал аксакал, одевший по торжественному случаю халат, подбитый мехом снежного барса.

Встретились мы и с мастером, который делает юрты. Пожилой казах показал нам свои нехитрые инструменты – бак, где распаривают дерево и станок, на котором гнут жерди.  Откуда он берет в пустыне дерево, мы так и не узнали, но само название поселка Улиастай по-монгольски значит «осинник». Весьма вероятно, в отрогах хребта Алтан-Обо существует долина, где еще сохранился лес. 

Недалеко от поселка Цзяньцзиньмяо мы наткнулись в степи на одинокую юрту. Было раннее утро, и мы решили зайти погреться и выпить чаю. Дверь нам открыла пожилая казашка, и жестами пригласила зайти. Пока хозяйка согревала чай, я осмотрел убранство юрты. Напротив входа были сложены цветные кошмы и стояли обитые медью сундуки, под деревянным каркасом юрты были натянуты красивые вышитые ленты.  Но больше всего меня поразили телевизор и DVD-плеер, подключенные к огромному грязному аккумулятору. Заметив мой интерес, маленькая девочка, внучка хозяйки, взяла с сундука единственный диск и включила проигрыватель. …По экрану медленно шагали верблюды, люди устанавливали юрты, казашка рожала в пургу какого-то будущего батыра… Я спросил у  девочки, есть ли еще какие-нибудь фильмы, но та отрицательно покачала головой. Я был в шоке. Представьте себе, что вы живете в пустыне, весь год кочуете, ставите юрты, пасете баранов, и каждый вечер еще смотрите кино о тех же баранах и кочевках. Вот вам и весь научно-технический прогресс…

…Покинув Улиастай, мы еще одну ночь провели в пустыне, в заброшенной кошаре, а следующим утром остановили грузовик с углем, который довез нас до города Ци Тай. По-китайски мы изъяснялись с трудом, а останавливать могли только грузовые машины, поскольку были обременены рюкзаками и велосипедами. Но Дао Дороги, видимо, улыбалось нам – мы ни разу не стояли на трассе больше часа (если машин не было, ехали своим ходом, чтобы получить расположение духов местности). В среднем получалось, что мы проезжали в день 50-60 километров, а потом останавливали машину, которая провозила нас еще километров 300-400. Хотя случались и накладки. Так, на очередном угольщике мы проехали за ночь всего 140 километров, сменив 11(!) колес – сделанные в Китае, они просто лопались от тяжести угля. Кто хоть раз бортовал колесо «КамАЗа», чьей копией является китайский «Донг Фенг», поймет, в каком состоянии мы были с утра. Добравшись до Урумчи, мы решили, что скорость передвижения автостопом нас не устраивает, и купили билет на поезд до Пекина.

С правилами проезда в китайских поездах я познакомился еще два года назад, во время своего первого путешествия в эту страну. Основная трудность состояла в том, что велосипеды можно было перевозить только в багажном вагоне, и стоило это весьма недешево. Так, билет от Урумчи до Пекина обошелся в 360 юаней на человека, а за провоз велосипеда китайцы запросили около 170! Оказалось, они просто не могли поверить, что велосипед может весить меньше 25 килограммов. После того, как наши алюминиевые машины были взвешены, глаза китайцев увеличились, а цена уменьшилась почти в два раза…

Ехали мы в современном сидячем вагоне, электронное табло возвещало об остановках и скорости состава (по-китайски и по-английски), проводник бегал по вагону, мыл пол и помогал укладывать на полки вещи пассажиров. А я опять поразился отсутствию у китайцев элементарных навыков приличия – они брали без разрешения наши вещи, плевали на пол, тыкали пальцем в уйгуров-мусульман, когда те начинали молиться. Спать в таком поезде было очень тяжело из-за узких неудобных кресел и постоянного шума.

Через двое суток мучений мы прибыли на Западный вокзал китайской столицы. Оставив вещи в камере хранения, весь день бродили по городу, осматривая достопримечательности. За прошедшие два года в Китае многое изменилось. Стал лучше сервис, подорожали лепешки и пиво, повсюду появились интернет и мобильная связь, смотрители музеев стали более пристально изучать всевозможные бумаги с печатями, якобы дающие право бесплатного посещения музеев. А вот старый парк на окраине города был гостеприимен по-прежнему, и мы прекрасно выспались под сенью деревьев гингко и старинных пагод.

Из Пекина до Улан-Батора добирались уже знакомой мне дорогой, проезжая наиболее сложные участки пустыни на редких попутках. В Гоби пришла осень, и по ночам черные камни покрывались белым налетом инея, хотя днем мы по-прежнему страдали от жары. Перейдя монгольскую границу, я почувствовал себя как дома. Конечно, не упускал случая заехать в какую-нибудь юрту, поговорить с радушными хозяевами «за жизнь», сменить алюминиевого коня на живого, полюбоваться степными закатами, неспешно потягивая айраг из деревянной пиалы…

Несмотря на общее расслабленное и созерцательное состояние, уже в конце сентября мы прибыли в Улан-Батор, где поселились у моего друга и учителя Дэлгэрсайхана. Собрав необходимые экспонаты для монгольской коллекции нашего музея, мы через Кяхту добрались до Улан-Удэ и отправились в Москву. Поезд летел по заснеженным просторам Сибири, а мы сидели в теплом купе, заваленном старинными коврами, сундуками, халатами и посудой, и я чувствовал себя купцом-караванщиком, возвращающимся из двухмесячного путешествия на родину…

"Я не завоевывал мир.
Я просто шел туда, куда шли мои кони..."                              

                                                     Чингисхан

Экспедиция – дело серьезное. Особенно важно, чтобы каждый участник понимал, зачем он едет, и мог работать на общее дело. Таким общим делом у нас был сбор коллекции предметов кочевого быта для музея в Москве. Но при этом каждый участник экспедиции, а было нас трое, ставил и свои цели. Так, Денис Наумов, знакомый читателям по публикациям о велопутешествии в Монголию и Китай, был верен себе и собирался испытывать в пустыне Гоби новые кайты – воздушные змеи, способные поднимать в воздух человека. Другой участник, Дмитрий Бут, занимался изучением музыки народов Центральной Азии и хотел пополнить коллекцию своих уникальных записей. Автор этих строк, как создатель музея, занимался устранением различных бюрократических и финансовых трудностей.

В ставший уже родным Улан-Батор мы прибыли 1 сентября, добираясь из Москвы до Улан-Удэ поездом, дальше до Кяхты на машинах, а из Сухэбатора в Улан-Батор – на автобусе. Утомительная дорога заняла шесть дней, зато стоила всего около 80 $ с человека.

В первые дне, посетив знаменитый рынок Дзах, который интереснее любого музея, мы познакомились с удивительным человеком – Дэлгэрсайханом, мастером по изготовлению юрт. Старик так проникся идеей нашего музея, что обещал помочь с юртой. И действительно, нашел отличную юрту, которая обошлась нам всего в 150 $ (средняя цена юрты – 800 $). Узнав о том, что я в Москве сам построил юрту, Дэлгэрсайхан пригласил меня пожить у него и поучиться, на что я с радостью согласился.

Но сначала надо было собрать остальную коллекцию. Из монгольской столицы мы планировали поехать в Даланзадгад, центр Южной Гоби, где находились крупнейшие в стране барханные пески и знаменитые кладбища динозавров, а также сохранился традиционный уклад жизни (последнее, правда, характерно практически для всей Монголии). Можно было арендовать УАЗ прямо до места, но мы вновь решили экономить, и поехали как простые монголы. Простые монголы в стране перемещаются следующим образом. Рано утром надо прийти на автовокзал, подходить ко всем машинам и спрашивать, кто куда едет. Если подходящая машина найдена, остается дождаться ее наполнения. Можно ждать час, можно день. Наполнение измеряется, по европейским меркам, нереальным количеством пассажиров. Так, нормой для УАЗа –«козла» является десять человек,  для «буханки» - двадцать… При этом все пассажиры с багажом, т.е. огромными мешками, коробками, а то и с домашними животными - козами или баранами.

Нам повезло – в Даланзадгад отправлялась «буханка», уже почти наполненная пассажирами. Поторговавшись с водителем, мы сошлись на сумме в 15 $  с человека (за дорогу в 600 км и 20 часов это совсем немного) при условии – больше никого не берем и сразу трогаемся! Таким образом, мы ехали в «полупустой» машине – в УАЗ набилось всего 16 человек.

С какими интересными людьми можно встретиться в монгольской «маршрутке»! Рядом со мной сидел дед, который в молодости несколько раз ездил в СССР, в Ставрополье, по обмену опытом, и работал вместе с Михаилом Горбачевым. Дедушка, которого звали Батбаяр, возвращался домой после встречи с детьми и внуками (детей у него семеро, а сколько внуков – я уже и не помню). Напротив ехала красивая, стильно одетая девушка, которая оказалась переводчиком с японского языка и президентом туристической компании. Мэнджаргал, так звали мою ровесницу, ехала на выходные навестить родителей, кочующих недалеко от Даланзадгада. Да, есть женщины в монгольских кочевьях! – перефразировал я Некрасова. Смотаться за 600 верст и обратно, почти двое суток дороги, в немыслимых условиях, для президента Мэнджаргал было, казалось, чем-то естественным. Рядом сидела женщина с ребенком, мальчишкой лет трех, которого из-за длинных волос все сначала принимали за девочку. Меня опять поразили монгольские дети. Пацан либо спал у мамаы на коленях, либо с интересом смотрел в окно. Ни капризов, ни нытья – подумаешь, 600 километров! Вообще монголы, народ спокойный, дружелюбный и гостеприимный, отличаются и завидной выносливостью и терпением. Скажем, спать на картонке в 40 градусный мороз, ездить в двадцатером  на УАЗе на 600 км, сутками не слезать с коня, перегоняя скот – все это изнеженным европейцам кажется нереальным. А монголы, и мужчины, и женщины, и дети, спокойно переносят всевозможные трудности и лишения, не теряя при этом оптимизма и чувства юмора.

Асфальт закончился в 70 километрах от Улан-Батора, и мы вкусили все прелести монгольского транспорта. Жара, тряская колея, пыль, влетающая через щели  в салон, теснота, доски вместо сидений – через четыре часа мучений, когда водитель сделал первую остановку, наши скрюченные тела буквально выпали из машины.

Водитель, разумеется, остановился не из жалости к «бремени белого человека», а просто решил подкрепиться. В кочевой Монголии вдоль всех «дорог» расположены гуанз – своеобразные трактиры, представляющие собой юрту, в которой вас за небольшую плату (примерно 1 $) сытно накормят и напоят айрагом.

После обеда, который растянулся часа на два (еду начинают готовить, когда приезжают гости – движение-то не оживленное, машины может и неделю не быть), мы поехали дальше. Скорость УАЗа упала до 30 км/час, а «дорога» местами становилась непроходимой, и ее приходилось объезжать по степи. К вечеру добрались до Мандалговь, центра Средней Гоби. Посмотрев на карту, я ужаснулся – мы за день одолели только половину пути! В этом Богом забытом поселке у нас были все шансы остаться заночевать – у детища советского автопрома сгорел генератор. Наш невозмутимый водитель достал мобилу, позвонил, и через полчаса на взмыленном коне из степи прискакал монгол. Взял у водителя остатки генератора, и столь же стремительно ускакал.

Стемнело. Огромные звезды пустыни манили к себе, призывая забыть о земной суете. Старик Батбаяр жадно втягивал воздух и говорил, что подобных запахов нет нигде в мире…

Еще через два часа прискакал монгол с новым генератором – где он его раздобыл в ночной степи, одному Богу известно. Мы дружно светили фонариками, пока водитель устанавливал девайс на место, потом набились в машину и тронулись в путь.

УАЗик летел по ночной степи, лишь иногда тормозя перед неведомым препятствием, а мы думали только о том, как бы не околеть. Сентябрьская ночь в Монголии – как наша ноябрьская. Я даже пожалел, что мы не взяли еще нескольких человек – было бы теплее. Ноги затекли, все тело задревенело, шея ныла от попыток спать в нелепых позах. Денис вообще сидел у окна со сломанной форточкой, и на него жалко было смотреть. Не доезжая 100 км до Даланзадгада, нас покинула Мэнджаргал. Такая же очаровательная и свежая, она махнула на прощание рукой и растворилась в степи.

Наконец, около 5 утра, мы прибыли в Даланзадгад. «Гостиница» представляла собой барак, который защищал только от ветра. Мы механически достали спальные мешки и замертво рухнули на дощатый пол.

Представьте себе, что вы решили поехать из Москвы в Петербург на УАЗе, вдвадцатером, набрав кучу мешков и коробок, поздней осенью, по проселочным дорогам – и вы получите примерное представление о монгольском транспорте.

На следующий день мы стали искать водителя, который взялся бы отвезти нас в самое сердце Гоби. Смельчак нашелся довольно быстро, и звали его Тумэ.На вид лет сорока, полный и смешной, в нелепой американской бейсболке, Тумэ, как старый индеец, говорил о себе в третьем лице:

- Тумэ - драйвер! Тумэ гуд драйвер! ОК! – последнее слово он использовал по поводу и без, восполняя пробелы в знании английского языка характерным свистом и жестами. Постепенно, когда Тумэ наконец поверил, что мы из России, из глубин памяти нашего водителя проявились русские слова и выражения, и общаться стало значительно легче.

Покинув Даланзадгад, мы пробирались через хребет Гурван Сайхан к котловине Нэмэгэту. Ехали по руслам рек, по ущельям, настолько узким, что УАЗ едва не задевал зеркалами скалы. На второй день пути слева выросли огромные, 800-метровые песчаные горы – Хонгорын-Элс.

Началась спортивная часть нашего путешествия. Денис развернул свои кайты, собрал багги – трехколесную тележку, и носился по пустыне, поражая даже невозмутимых монгольских аратов. Но главный сюрприз ждал монголов впереди – мы переоборудовали сноуборд, и катались на нем с самых высоких барханов Монголии. Ощущения потрясающие, хотя скорость несколько ниже, чем при движении по снегу. Постепенно рядом с нашим лагерем образовалось поселение местных пастухов и их детей. Мы учили их поднимать кайт и кататься на доске, гордо переименованной в сэндборд, а они поили нас айрагом и катали на верблюдах.

Вечерами я Дима шли к ближайшему стойбищу, знакомились с людьми, расспрашивали о жизни – пригодилось мое знание монгольского! Повсюду мы рассказывали о музее в Москве, и люди дарили нам различные предметы, причем нередко памятные и дорогие.

-         Ну, если в Москву, в музей – берите! Хорошее дело!

Что-то, конечно, продавали, но тоже за совсем символическую плату. Постепенно наш УАЗик  стал похож на машину монгола во время кочевки, и бедный Тумэ просто не знал, куда привязывать новые музейные экспонаты.

Через несколько дней, когда Денис и монголы вволю накатались с барханов, а мы с Димой сняли фильм, экспедиция отправилась в Каракорум, древнюю столицу Монголии. Как Тумэ ориентировался в голой степи, без дорог и указателей, я не пойму до сих пор. Однако иногда даже у нашего водителя встроенный компас давал сбой. Первое время я не понимал, что происходит – Тумэ подъезжал к одинокой юрте, долго пил айраг, разговаривал с хозяином, и ехал дальше. Через полчаса все повторялось. После пятого раза я зашел в юрту вместе с Тумэ, и из разговора понял, что наш водитель просто не знает дорогу. Судя по всему, жители сами представляли весьма приблизительно, где они находятся, поэтому бедный Тумэ и ехал от юрты к юрте. Но, на второй день пути, мы все же прибыли в Каракорум. Сам город был разрушен китайскими войсками в XIV веке, но на его месте вырос красивейший буддийский монастырь Эрдэне-Дзу. Здесь я впервые увидел кочевые храмы – огромные юрты, в которых проходят религиозные церемонии. Еще в начале XX века по Монголии колесило немало таких передвижных храмов, поставленных на телеги, запряженные быками.

Наконец наш УАЗ, доверху нагруженный подаренными и купленными предметами кочевого быта, медленно въехал в Улан-Батор. Все собранные коллекции мы разместили во дворе у старого мастера Дэлгэрсайхана, и началась учеба. Каждое утро, пока Денис катался где-то в пригороде Улан-Батора, я шел в мастерскую, где работал вместе с сыном Дэлгэрсайхана, Баяром. Через неделю я уже не только знал обо всех ошибках, допущенных при строительстве юрты в Москве, но и представлял, как их исправить. Дэлгэрсайхан, рассматривая фотографии моей юрты, удивленно цокал языком и говорил:

- Да-а, хороший гэр! Даже большинство монголов такой не смогут построить. У нас этим занимается всего несколько семей. А ты – первый европеец, который построил гэр!

Дима тем временем учился играть на морин-хуре у старца с латинским именем Агриппий. Поступал он к нему в обучение по монгольскому обычаю – молча с поклоном протянул хадак. Если учитель принимает хадак, ты автоматически становишься его учеником. Кстати, это не значит, что гуру сразу начнет учить тебя тому, что ты хочешь. Можно до этого десять лет пасти скот педагога или носить воду. Восток – дело тонкое… Но Диме повезло – старец с пониманием отнесся к нашему ограниченному времени и учил моего друга игре на морин-хуре, а не другим полезным занятиям.

Вообще время проходило весело и незаметно. Я работал, в перерывах играл в шахматы с Дэлгэрсайханом, а по вечерам в его юрте собиралась вся семья, возвращался Бут с морин-хуром, и мы до полуночи пели, смеялись, пили монгольский чай с жиром и молоком, и разговаривали. Пожалуй, именно этой любовью к посиделкам за неспешной беседой и близки более всего русский и монгольский народы. Ни в одной другой стране мира я не чувствовал себя более уютно, чем в Монголии.

На рынке мы докупили недостающие вещи, и наконец коллекция была собрана. Весом почти в 600 килограммов, будущий музей занимал половину двора гостеприимного Дэлгэрсайхана. Учитель помог нам с машиной, и вот в один прекрасный день мы погрузили юрту, сундуки, кошмы, седла и прочий кочевой скарб в микроавтобус (вернее, обвешали его нашим барахлом со всех сторон), и поехали на вокзал. Даже у монголов вид нашего транспорта вызывал удивление – ну надо же, в центре Улан-Батора  кочуют европейцы!

С прибытием на вокзал начались приключения. Несмотря на предварительную договоренность, документы, предоставленные Академией Наук Монголии и Музеем национальной истории Монголии на вывоз культурных ценностей, груз отказывались отправлять! Оказалось, у начальника вокзала заболела мама, и начальник уехала в степь на несколько дней. Заместители в Монголии международные вопросы не решали, а следующий поезд шел через неделю… Пришлось вернуться к Дэлгэрсайхану, и гостеприимный монгол вновь приютил нас.

Следующая неделя прошла в беготне по инстанциям, чтобы окончательно убедиться, что наш груз отправят. Все шло очень хорошо, монголы радостно помогали отправлять юрту «северному брату», мешало только разное отношение ко времени – в этой стране никто никуда не спешил!

Наконец, коллекция была досмотрена таможенниками, опечатана и готова к отправке в Россию. Мы собирались продолжить экспедицию в Северной Монголии, но какое-то чувство подсказывало, что злоключения еще только начинаются. И мы решили проводить груз до российской границы.

Коллекция ехала пекинским поездом, а мы на местном приехали на станцию Наушки на пол дня раньше. Родина встречала тихой золотой осенью, и тогда я еще не знал, что проведу в Наушках много бессонных дней и ночей.

Началось все с того, что с пекинского поезда нашу коллекцию сняли. Вернее, бесценные экспонаты XIX века просто выкинули на платформу, а потом опечатали на складе временного хранения. Оказалось, монгольская сторона допустила несколько небольших ошибок в документах.

- Надо вернуться на монгольскую таможню, исправить ошибочки, и все будет в порядке! – так объяснила мне ситуацию женщина на российском таможенном посту. Сказать, что я был в шоке – ничего не сказать. Вернуться в Монголию было невозможно – визы закрыли. День хранения наших вещей на таможне обходился в 900 рублей. Следующий поезд на Москву шел через неделю, но отправить на нем коллекцию было нельзя. Замкнутый круг.

Проведя бессонную ночь в раздумьях, мы с утра рванули в Улан-Удэ. В монгольском консульстве нам сообщили, что визу делать долго и дорого – за неделю не успеем. Я связался с родными и попросил выслать денег на выкуп коллекции, оставил Дениса и Диму на Байкале, а сам вернулся в Наушки с самыми преступными намерениями.

- Да, Наушки – странная таможня. Даже взяток не берут! – рассказывали местные жители. Вспоминали, как один немец тоже вез юрту из Монголии: - Эх, говорят, десять тыщ баксов за нее отдал! А все равно не пропустили, так обратно к монголам и уехала!

С собой у меня был «набор диверсанта» - маленький рюкзак, спальник, нож, документы для таможни. Внимательно прочитав на вокзале, сколько лет дают нарушителям государственной границе, я прямиком к этой самой границе и отправился. Лес, колючая проволока, полоса распаханной земли… Как в кино. Первый раз меня спугнула колонна танков, выскочившая из леса -  я уже собирался перемахнуть в Монголию. Вторую попытку я предпринял с другой стороны Селенги – там река подходит к крутому берегу, и колючая проволока с сигнализацией доходит только до воды. И вот на рассвете следующего дня я по пояс в воде перешел государственную границу и вновь оказался в Монголии. Пятнадцать километров до Сухэбатора пробежал почти бегом, и вот под видом иностранного туриста оказался на таможенном посту. И тут меня узнали.

- А, Коста! Сайн байн уу! – здоровенный монгольский таможенник широко улыбался, и протягивал мне руку. – Ты же вроде уехал, а?

- Понимаешь, Болор, у нас проблемы… -  я колебался всего секунду, а потом рассказал таможеннику о всех наших злоключениях.

- Э-эх, что же вас так родина принимает, а? Хорошее дело ведь! – сокрушался толстый монгол, качая головой. – А границу ты зря перешел, проблемы могут быть. Давай так сделаем – оставляй мне документы и иди обратно, я все переделаю, ребята с таможни помогут. А в среду поезд будет на Иркутск, там начальник русская, она тебе бумаги передаст…

Не зная, как благодарить Болора, я отдал ему документы и тем же путем вернулся на родину, правда, с еще большими предосторожностями – ведь появилась какая-то надежда.

В Наушках делать было совершенно нечего, и я отправился автостопом куда глаза глядят. Посетил место ссылки декабристов, ночевал в совершенно пустом старинном буддийском монастыре, на полу главного храма. За крышу над головой и еду работал на лесоповале в поселке Гусиное Озеро, и наконец добрался до Улан-Удэ, где встретился с друзьями и получил денежный перевод от брата из Москвы.

Болор не подвел. Исправленные документы были проверены российской таможней, мы дождались поезда на Москву, заплатили 200 $ за хранение, загрузили коллекцию и наконец тронулись в обратный путь. Экспедиция завершилась.

А вот проблемы с таможней только начались. Тогда я еще не знал, что коллекцию арестуют в Москве, будут требовать уплату таможенных пошлин в размере 3,5 тысяч евро, а за хранение на вокзале я должен буду государству 160 тысяч рублей.

Четыре месяца продолжалась борьба с таможней, и борьба эта временами казалась безнадежной. Но вспоминая людей, которые дарили нам свои памятные вещи, которые верили в наш музей, помогали нам в пути – я продолжал бороться. Три министра подписали мои прошения, груз был признан гуманитарной помощью (у таможенников глаза на лоб полезли – Монголия впервые в истории оказала гуманитарную помощь России!), ФСБ освободила коллекцию из камеры временного хранения, и на машине спецслужбы юрта была с триумфом доставлена в школу «Ковчег».

Затем мы привели коллекцию в божеский вид, описали, поставили номера, и весной этого года получили государственный сертификат. Так в Москве официально появился новый музей – Музей кочевой культуры.

«…Я собрал под свою руку народы,

живущие за войлочными стенами…»

Чингисхан



Во дворе московской школы № 1321 «Ковчег», что недалеко от станции метро «Авиамоторная», стоит монгольская юрта. Юрта большая, снежно-белого цвета. Ее упругие стены опоясывают ремни из конского волоса, дверь расписана национальным монгольским орнаментом, а рядом с юртой спокойно бродит белая лошадь…

Нет-нет, это не мираж и не сценка из жизни города Улан-Батор. В юрте находится единственный в мире музей, посвященный кочевым народам. Он так и называется – Музей кочевой культуры.

Идея создания музея родилась у автора этих строк во время пересечения Монголии и Китая на велосипедах летом 2002 года (журнал «Разноцветные дороги писал об этом путешествии в №№ 9,10). Мне посчастливилось много раз ночевать в юртах, слушать протяжные монгольские песни, и эта огромная гостеприимная страна, в чем-то так похожая на Россию, навсегда осталась в моем сердце.

Вернувшись в Москву, я со своими учениками из школы «Ковчег» решил построить монгольскую юрту. В процессе подготовки и строительства мы собрали столько интересных сведений о кочевниках, их быте и культуре, что вскоре стало ясно, что просто постройкой юрты дело не кончится. Ведь у ребят постоянно возникали вопросы. Почему люди так мало знают о кочевниках? Почему в музеях представлены все культуры, кроме кочевой? Почему многие люди негативно воспринимают все, связанное с историей кочевников?

А ведь на Земле осталось совсем немного народов, ведущих кочевой образ жизни. Под давлением наступающей цивилизации кочевники постепенно «оседают», теряя самобытную культуру, и к концу XXI столетия кочевой образ жизни может исчезнуть вовсе…

Очарованный культурой кочевников Монголии, я захотел поделиться увиденным и пережитым, вернуть свой долг простым аратам-пастухам, в чьих юртах всегда находил самый радушный прием. Появление в Москве Музея кочевой культуры должно было изменить предвзятое отношение к кочевникам, поставить их культуру в один ряд с другими выдающимися культурами планеты.

Вдохновленные этой идеей, мы продолжали строить юрту, оставаясь в школе после уроков, собирая по крохам деньги на дерево и войлок. Главная сложность заключалась в том, что никто из европейцев еще не строил юрты, а монгольские описания были весьма приблизительными. Конечно, я привез из Монголии много рисунков и фотографий юрт, даже снял кое-какие размеры, но если честно, когда целый день крутишь педали, немного не до этнографии…

Но все же к началу строительства удалось собрать очень много сведений по «юртостроению», и чтобы в дальнейшем не смущать читателя многочисленными специальными терминами, я расскажу о монгольской юрте немного подробнее.

Во-первых, слова «юрта» в монгольском языке нет, так называли жилища кочевников русские путешественники. Слово «юрт» тюркского происхождения, и обозначает родную землю, территорию, по которой кочует род. Монголы же свои дома называют «гэр».

Гэр имеет двухтысячелетнюю историю. Известны описания юрт хунну, живших на территории Монголии в III – I вв. до н.э., а с VI в. н.э. юрта практически не изменилась. Кочевой быт требовал, чтобы жилище было разборным, легким и простым в изготовлении. Юрта идеально отвечала этим условиям, и в средневековье считалась одним из наиболее комфортабельных видов жилья. Великий китайский поэт Бо Цзюй-и, живший в то время, так описывал жилище кочевников:



Шерсть собрали с тысячи овец,

Выковали сотни две колец,

Круглый остов из прибрежных ив

Прочен, свеж, удобен и красив.

В северной прозрачной синеве

Воин юрту ставил на траве,

А теперь, как голубая мгла,

Вместе с ним на юг она пришла.

Юрту вихрь не может покачнуть,

От дождя ее твердеет грудь,

Нет в ней ни застенков, ни углов,

Но внутри уютно и тепло.

Удалившись от степей и гор,

Юрта прибрела ко мне во двор.

Тень ее прекрасна под луной,

А зимой она всегда со мной.

Войлок против инея – стена,

Не страшна и снега пелена,

Там меха атласные лежат,

Прикрывая струн певучих ряд.

Там певец садится в стороне,

Там плясунья пляшет при огне.

В юрту мне милей войти, чем в дом,

Пьяный – сплю на войлоке сухом.

Очага багряные огни

Весело сплетаются в тени,

Угольки таят в себе жару,

Точно орхидеи поутру.

Медленно над сумраком густым

Тянется ночной священный дым,

Тает тушь замерзшая, и вот

Стих, как водопад весной, течет.

Даже в дивный сад из орхидей

Не сманить из этих юрт людей.

В юрте я приму моих гостей,

Юрту сберегу я для детей.

Князь свои дворцы покрыл резьбой?

Что они пред юртой голубой!



Во время завоевательных походов, переселения народов юрты устанавливались на двух– или четырехколесные повозки, которые называли арба или телега. Европейские путешественники, посещавшие державу монголов, описывали целые «кочующие города», которые медленно двигались по степи и состояли из тысяч кибиток, запряженных быками.

Однако жилища на телегах серьезного влияния на кочевую архитектуру не оказали – кончились завоевательные походы, и юрты вновь стали устанавливать в обычном порядке.

Юрту среднего размера, в которой проживает семья из 5 – 7 человек, устанавливают вдвоем часа за два, а разбирают за 30 минут. Основу юрты образует деревянный каркас, который обычно делают из лиственницы. Нижняя часть каркаса состоит из складных решеток хана, где прутья или рейки скреплены с помощью ремешков из верблюжьей кожи. Количество ханов определяет размер гэра. Так, в маленькой юрте всего четыре решетки, в больших - восемь или двенадцать. Ханы привязывают к двери хаалга веревками из конского волоса буслуур, которые опоясывают решетки и удерживают всю конструкцию. При разрыве этих поясов юрта рассыпается, как карточный домик. Дверь юрты обычно широкая, но невысокая, около 1,5 метров, и всегда украшена ярким национальным орнаментом. Крышу юрты образуют шесты уни, которые одним концом привязываются к решеткам, а другим вставляются в тоно – восьмилучевое деревянное колесо, которое является окном и дымоходом одновременно. Основная опора юрты - столбы багана, которые привязываются к тоно. Количество столбов зависит от размера юрты. В стандартном 4 – 5 – ханном гэре обычно устанавливают два столба. Каркас покрывают войлоком эсгий, зимой в два-три слоя, а сверху натягивают белый чехол из брезента или парусины – бурээс. Поэтому монголы часто называют свое жилище цагаан гэр – белый дом. Белый цвет считается священным у народов Центральной Азии, но белый войлок очень дорогой, и раньше им покрывали только ханские юрты. После победы народной революции монголы сделали белыми все юрты, покрыв их дешевой парусиной.

Летом гэр устанавливают прямо на землю, зимой настилают деревянный пол. Также зимой утепляют специальными войлочными поясами нижнюю часть решеток. Летом, напротив, войлоки снизу приподнимают, что улучшает аэрацию. Юрта всегда располагается дверью на юг, и в степи служит прекрасным ориентиром. Такое положение гэра имеет не только сакральное значение – солнечные лучи, проникая через отверстие тоно, позволяют достаточно точно определять время. В центре юрты располагается металлическая печь, на которой готовят пищу. На ночь с печи снимают трубу, а тоно закрывают войлочной кошмой, что помогает сохранить тепло. Слева от входа – мужская половина, здесь лежат седла, хранится оружие, стоит невысокая кровать хозяина дома, висят бурдюки с айрагом – монгольским кумысом. Справа - женская часть гэра, где размещена кухонная утварь, продукты и стоит кровать хозяйки. Напротив двери – священная северная сторона хоймор, где расположены сундуки с наиболее ценным добром, небольшие шкафчики с буддийскими символами, фотографии предков и родных. Сидят в юрте на войлочных коврах ширдэк или на маленьких табуретках. Также с северной стороны стоит невысокий стол ширээ, за которым принимают пищу хозяева и гости.

По сей день кочевники Монголии свято соблюдают традиции, связанные с юртой. Так, в гэр нельзя входить с оружием, нельзя наступать на порог – раньше это считалось объявлением войны. Напротив, жестом миролюбия считается касание правой рукой притолоки двери – говорят, так поступал сам Чингисхан. Войдя в юрту, нельзя самовольно садиться на северной стороне, предназначенной для особо почетных гостей – это можно сделать только после приглашения хозяина. Мужчины, войдя в гэр, занимают левую сторону от входа, женщины – правую, ну а детям разрешается бегать везде.

Юрта – уникальное жилище, прекрасно приспособленное к суровым условиям степей Центральной Азии, где амплитуда летних и зимних температур нередко превышает 80 градусов. Летом, когда на земле царит жара, в гэре прохладно, зимой – тепло и уютно, даже если за войлочными стенами завывает степная пурга…

Юрта, которую я строил вместе со своими учениками из школы № 1321 «Ковчег», вышла на славу. Большой пятистенный гэр, семь метров в диаметре и три в высоту, мог вместить много гостей. Каркас юрты мы сделали из сосны (не найдя лиственницы), а специальный юртовый войлок нам привезли из Казахстана. Тоно и дверь расписали национальным монгольским орнаментом ребята из художественного училища, выпускники нашей школы.

Конечно, во время строительства, которое продолжалось 4 месяца, постоянно возникали вопросы. Как сделать тоно? Крепятся ли уни к решеткам? Сколько нужно войлока? Какой ширины дверь? Но главные трудности ожидали нас при первой установке гэра, который начали собирать прямо во дворе школы. Как я уже говорил, двое монголов запросто справляются с установкой юрты за два часа. Мы провозились два дня… Тонкие решетки и шесты постоянно рассыпались, а поднять тяжелое тоно наверх не могли семеро здоровых мужчин. Только через несколько часов мучений, используя лесенки и веревки, мы кое-как собрали каркас юрты, покрыли его толстым войлоком, натянули нарядный белый чехол – юрта была готова. Мы сразу заявили о создании нового музея, пошли презентации, нас поздравляли и желали успеха. Но, когда схлынула первая радость, я осознал, что огромный белый дом, площадью 34 кв. м., совершенно пуст. Конечно, в таком виде юрта музеем быть не могла. Началась срочная подготовка новой экспедиции в Монголию…